Правозащитные организации, помогающие женщинам с Северного Кавказа, фиксируют резкий рост обращений. При этом сами защитники не связывают эту динамику только с увеличением числа случаев насилия: женщины чаще узнают о возможностях помощи и все чаще готовы искать выход из ситуации, которую раньше могли считать безвыходной.
Два года мужчина преследовал дагестанскую певицу, а затем проник к ней домой. Против него завели дело, но отправлять в СИЗО не стали – преступление отнесли к категории небольшой тяжести. Сталкинг, даже заканчивающийся убийством и физическим нападением, на Северном Кавказе остается безнаказанным почти всегда.
Жительница Санкт-Петербурга Лена Патяева вышла в Грозном на одиночный пикет с небольшим плакатом – «Требую расследовать убийство Седы Сулеймановой». Активистка не первый раз выходит на подобную акцию: уроженка Чечни была для нее близкой подругой, а правоохранители не хотят работать над делом о ее исчезновении.
В Северной Осетии произошло несколько случаев публичной травли женщин из-за фотографий, видео и высказываний в соцсетях. Участники кампании, называющие себя защитниками традиций, публикуют фотографии и персональные данные женщин, оскорбляют их и угрожают физической расправой. Поводами могут стать одежда, танец, татуировка, род занятий и т.д.
В Дагестане почти одновременно получили развитие две истории, в которых женщины после развода столкнулись с насилием со стороны бывших мужей. В одном случае расследование похищения женщины завершилось передачей дела в суд. В другом сама женщина, заявлявшая о многолетнем домашнем насилии, несколько месяцев провела в СИЗО и лишь после общественного резонанса была переведена под домашний арест. Почему для многих женщин развод не становится окончанием преследования, и почему правоохранительная система реагирует на подобные случаи по-разному?
Контракт с Минобороны РФ стал для обвиняемых и осужденных за тяжкие преступления не только способом избежать колонии, но и возможностью выйти на свободу раньше срока. Особенно болезненно эта практика выглядит в делах, связанных с насилием против женщин.
Шесть лет назад жительница Хасавюрта Юлдуз Курашова из подозреваемой по уголовному делу превратилась в заявительницу по делу против полицейских. За это время она пережила угрозы, три судебных процесса и две отмены приговоров, но так и не отказалась от попытки добиться наказания для сотрудников полиции, которых считает виновными в своем избиении.
В Чечне с 2017 года работает комиссия «по гармонизации брачно-семейных отношений» – муфтият регулярно отчитывается о ее успехах: почти три тысячи «воссоединенных» пар. За цифрами стоят истории женщин, которых уговорами, угрозами и давлением через родственников возвращают к бывшим мужьям – в том числе к тем, от кого они уходили из-за побоев.
Семья в Чечне – не просто ячейка общества, а сложная структура, где каждый член занимает строго определенное место. Наиболее уязвимое положение в этой иерархии занимает сноха. Невестка на чеченском языке звучит как «нус», и от этого слова образовано другое – «несалла», означающее зависимость, постоянное долженствование кому-либо. Именно к «нус» предъявляются, пожалуй, самые высокие требования, которые только существуют в традиционном чеченском укладе.
Жительница Каспийска Алина Газимагомедова публично заявила, что ее бывший муж совершил сексуализированные действия в отношении их пятилетней дочери. Возбуждено уголовное дело, мужчина арестован. Но волна гнева в соцсетях обрушилась не на него, а на мать: ее обвиняют в мести, хайпе, позоре республики и даже в том, что она вообще вышла замуж за дагестанца. Даптар разбирается, почему обществу проще травить заговорившую о насилии женщину, чем поверить ей.
