О приемном материнстве на Северном Кавказе если и говорят, то как о подвиге или чуде. Куда реже – о бессонных ночах, судах, отказах и диагнозах, которые проявляются, когда ребенок уже дома. Корреспондентка Даптара продолжает расспрашивать дагестанок о том, как они стали мамами «не своих» детей и чего им это стоило.
Это четвертый текст из цикла, первые три — истории Елены, Аминат и Зайнаб
Мадине за 50. Она врач. Родом из Дагестана, где сейчас живет и работает. Ее путь в приемное материнство не прост. Но она находит в себе силы говорить о нем, не приукрашивая, не боясь неудобной правды.
– До 24 лет я была абсолютной пай-девочкой. Верила в большую любовь и секс только после загса. А потом как будто разочаровалась во всех этих установках. У меня появился любимый человек младше меня. У него четверо детей, а я не смогла от него забеременеть ни разу. После этих отношений у меня был гражданский брак. И тоже ноль беременностей. После 30 я была готова родить без брака. Для себя. Не получилось.
Я не делала ЭКО, но прошла огромное количество обследований, терапий, госпитализаций. Врачи разводили руками: гормоны в порядке, овуляция регулярная, трубы проходимы. Но беременности не наступали. А в 42 года у меня начался климакс. И это уже был приговор. Стать мамой я могла только через детский дом.
Я тогда не один год жила и работала в Москве. Материнского инстинкта – хоть отбавляй. Мне нужно было его куда-то приложить, излить на кого-то. У меня были кредиты, разные сложности, но я поставила перед собой цель – выйти замуж, взять ребенка, создать этому ребенку хорошую семью.
И я стала действовать. Я прошла школу приемных родителей, встретила человека, с которым мы позже заключили брак. Мы одноклассники. К моменту «встречи» у каждого уже было по одному браку, но не было детей. Я предложила ему пройти этот путь вместе. Он согласился. Сейчас у нас двое детей. Один эгоист, другой аутист.
Но еще в юности, когда мне было 18 лет, я впервые задумалась о приемном ребенке. Я тогда закончила медучилище и работала в детском доме. Однажды к нам поступили сразу 12 отказников. Все они были на мне. Я их мыла, таскала на прогулки, учила есть ложкой, отучала от соски. Они вместе болели и пищали. Потом их стали потихоньку забирать. Я сама готовила каждого, была очень счастлива. И среди них был один мальчик, которого я полюбила, как своего. Он однажды подошел ко мне, держась за бортик кроватки и сказал: «Мама». Ребенка звали Арсен, его оставили прямо на площади в Махачкале. Огромные глаза, тонкая-тонкая кожа. Всех забрали, а его нет. Я всерьез думала, что усыновлю его. Даже домой приносила пару раз. Бабушка меня называла сумасшедшей. Говорила, что у меня впереди вся жизнь, а я ее хочу сломать. В общем семья меня тогда не поддержала. Мальчика потом забрали в семью и переименовали.
Мне стал сниться этот мальчик. Как в фильмах прям, ручки протягивает. Наваждение какое-то
После школы приемных родителей я стала изучать специальную общероссийскую базу детей. Я хотела девочку-младенца. Чтобы пройти все этапы с нуля. Мне было неважно, какого цвета у нее будут волосы и глаза. Главное, чтобы был ребенок. И не инвалид. К инвалиду я тогда была не готова. Тогда…
«Дочь» я нашла в Мурманске, но мне пришлось за нее повоевать. Я ходила в детский дом, как на работу. Каждый день! Я звонила в Москву, штудировала законы, устраивала скандалы. Короче, я там всех порвала! Но в какой-то момент дело все равно остановилось.
Декабрь. До новогодних выходных несколько дней. Я понимаю, что если не успею оформить документы и забрать ребенка, то надолго зависну в полярной ночи. А это было невыносимо. И вот я иду в очередную организацию, плутаю в темноте, наконец, дохожу до нужного здания. И охранник мне говорит: «Вам повезло. Начальницы не было неделю. А сейчас она пришла всего на час».
Я встретилась с начальницей, она меня выслушала и сказала, что много лет назад с семьей жила в Буйнакске и… пообещала помочь.
Сидя в приемной, я слышала, как она просила не создавать мне сложностей. «Такое ощущение, что ее ведет бог», – сказала она коллегам по телефону.
Когда я взяла малышку на руки, я не верила. Я не верила, что у меня получилось! Ей было полтора месяца. От нее отказались мама-первородка и бабушка. Я смотрела на нее и думала – ну как можно было отказаться от такого прелестного ребенка?! Хотя она была страшненькая, маловесная. Но здоровенькая.
Уже дома, в Москве, начался ад. Она много плакала. До ее четырех месяцев я не спала, не ела, не говорила ни с кем. Либо ей в детском доме давали какие-то препараты, о которых я не знала, либо так проявились неврологические проблемы, либо всему виной была пищевая аллергия, которая выявилась позже. Я тогда была с ней одна и даже грешным делом «пожалела» о своем решении. «Как же я буду с ней жить? Так будет постоянно?», – думала я со страхом. Я врач с опытом, я растила брата, работала в детском доме, а тут растерялась. Потом я вспомнила свою жизнь до дочки и успокоилась, поняла, что надо просто пройти этот тяжелый путь, что так будет не всегда. Я в слезах звонила маме и просила ее приехать помочь, а она ответила, чтобы я ее не трогала. Было обидно. Но вместо мамы приехала тетя. Она мне здорово помогла, а позже призналась, что раньше больше всех на свете любила меня, а теперь – мою дочь.
Потом мы переехали в Махачкалу, воссоединились с мужем и пытались быть хорошими родителями. Позже «оттаяла» и моя мама. А еще чуть позже мы с благословения свекрови решились и на «второго».
Я выбрала для себя три района страны, где было больше всего отказников и наобум поехала в Кемерово. Пришла в опеку и попросила показать детей. Мне предложили ребенка. Инвалида. Они мне объясняли, что любой диагноз ребенка из детского дома нужно проверять, потому что часто инвалидность приписывают и здоровым детям. За инвалидов просто больше платят.
Из Кемерово я перебралась в город Ленинск-Кузнецкий, а оттуда еще дальше, практически на оленях. В некоторых детских домах действительно были тяжелейшие дети. В итоге я выбрала ребенка. Но отказалась, ребенок был очень проблемным. Я как врач смогла это сразу увидеть.
Тогда мне показали еще одного мальчика. Пять месяцев. Хорошенький. Пятый ребенок ВИЧ-положительной мамы. Я испугалась. Но попросила оформить над ним опеку, а чиновники почему-то настаивали именно на усыновлении. Я сдалась. Я начала оформлять документы и улетела домой. А дома я просто перестала спать ночами. Я поняла, что не могу заставить себя взять этого ребенка. Я обратилась в суд, объяснила, что меня вынудили усыновить ребенка. Суд все отменил, и я продолжила ездить по детским домам страны. И вдруг… Мне стал сниться этот мальчик. Как в фильмах прям, ручки протягивает. Наваждение какое-то. Я не могла ничего с собой поделать. И я вернулась в Кемерово. Из-за судебного разбирательства мне не хотели его отдавать. Но все-таки я оформила опеку и забрала шестимесячного сына домой. ВИЧ у него не подтвердился, но видно было, что он уходит в ДЦП. Я его отвоевала: массажи, занятия. Между детьми разница год и семь месяцев. То есть мне было очень непросто.
Я думаю, что однажды расскажу дочери все. И покажу ей ее маму. Но не сейчас
Мои дети вообще полностью перевернули мою жизнь и жизнь моих родственников. Они показали, что совершенно не важно свой ребенок или чужой. С детьми вообще не сладко, как я поняла. У меня бывают и выгорания, и минуты полного отчаяния. Но я всегда говорю себе, что взрослая и обязательно справлюсь! Я не очень набожный человек, но поддержку Всевышнего в такие моменты ощущаю.
После года мы стали замечать странное в поведении сына. Сейчас ему девять. Он типичный аутист, учится в спецшколе. Мы давно уже оформили инвалидность. Когда я его брала, он улыбался и гулил. И я ничего не заподозрила, даже несмотря на свой 20 летний опыт работы. Аутизм, как правило, проявляется после года. Если бы я знала заранее, может, и не взяла бы такого ребенка. Часто думаю об этом. Хотя я видела много детей-отличников и успешных спортсменов, рожденных в маргинальных семьях. И видела, как в хороших семьях рождаются особенные дети, как хорошие дети интеллигентных родителей становятся наркоманами и преступниками. В жизни случается абсолютно все.
Когда я заболела ковидом и была между жизнью и смертью, я молилась только о сыне. Я знала, что он без меня пропадет. Я живу благодаря этому ребенку. Он меня слышит. Говорят, что он даже стал на меня похож.
А дочь похожа на свою биологическую маму. Я иногда наблюдаю за ней в социальных сетях. Я думаю, что однажды расскажу дочери все. И покажу ей ее маму. Но не сейчас. Она закрытая колючая девочка, но, когда придет время, я аккуратно открою ей эту тайну. А пока мне страшно, что кто-то ей расскажет. Хотя о том, что она не «наша», практически никто не знает.
Ясмин Марселова
