«Если я приносила четверку, то было: «Почему не пять?» Если пятерку — реакции не было». Старшая из четырех сестер пишет отцу, которого не стало пять лет назад. И для которого дочь по определению не могла быть удачей. В этом письме нет попытки достучаться, осталась только грусть за человека, прожившего жизнь несчастным.
– Здравствуй, папа!
Это пишу я, твоя старшая дочка.
Нас у тебя четверо, и это такое письмо, которое мы могли бы написать вчетвером. Когда ты умер, то мы все сидели на кухне того дома, в котором мы выросли, и пили чай в тишине. Это был третий день, и все ушли, даже твои внучки с мужьями. И только мы вчетвером. Немолодые, уставшие толстые дочки. Ты никогда не забывал нам напомнить про наш лишний вес. И мы почти ни о чем не говорили, но как будто чувствовали себя виноватыми в твоей смерти. Не знаю, почему. Люди умирают, а тебе было 92. Мы как будто сделали для тебя все, но признались себе, что каждая из нас чувствует себя плохой дочерью. Может быть потому, что мы всегда себя такими ощущали. Это преследовало нас с раннего детства.
В этом году пять лет тебя, как тебя не стало. Ты пережил маму на 35 лет.
Когда у меня родился первый внук, а потом сразу второй, то ты сказал – ну наконец-то ты счастлива! То есть мои дочки никак не могли составить мне счастья. Только мальчики, понимаете? Я спорить с тобой не стала, конечно. Это бесполезно. Ты всю жизнь прожил несчастным именно по причине того, что у тебя кругом были одни девочки. Четыре дочки, восемь внучек. Ни одного нормального ребенка в семье.
Когда умерла мама, мы встали рядом. Мы тогда все были молодые мамочки, у нас у всех была своя жизнь, но мы точно знали – вот наш папа, это наша зона ответственности. Мы работали, чтобы оплатить тебе все – ремонт в доме, машину с шофером, уборщицу, лечение в лучших больницах, санатории. Семейный дом ты продавать не хотел, хотя пять комнат тебе одному было не нужно, да и он был старый и требовал постоянных денежных вливаний. Это были большие деньги, папа. Но ты этого никогда не замечал. И за те 35 лет, что ты прожил без мамы, ты не сказал ни одной из нас «спасибо!» ни разу.
Ты воспринимал нас скопом как просто женскую толпу
Кстати, я абсолютно уверена, что если бы бог поменял вас с мамой местами, то мы просто купались бы в ее благодарности и счастье. Она обожала своих внучек, и наверняка обожала бы и правнуков. Она нас любила абсолютно безусловно, и была единственным человеком, который постоянно гасил твое недовольство нами по любому поводу.
Что я помню с детства? Если я приносила четверку, то было: «Почему не пять?». Если пятерку, то реакции не было. Платье всегда было слишком яркое и вызывающее, коса растрепана, еда не такая, как надо, чай заварить нормально не умеешь, на стол накрыла не так, лимон нарезан слишком толсто, сахар наколот слишком мелко, на рубашке воротник не отглажен, туфли не блестят. Мы так росли. Никаких исключений ни для одной из нас. Ты воспринимал нас скопом как просто женскую толпу. Это очень сильный взгляд, его перенимают все родственники. Мы для тебя были четыре раздражителя.
Потом мне исполнилось 18, и ты начал бесконечно пилить маму, что она должна находить нам женихов. Некоторые вещи, конечно, сейчас смешно вспоминать, например, когда ты расспрашивал зашедшего по работе электрика, женат ли он. Я училась на втором курсе и хорошо помню, как это электрик выглядел – толстый одышливый лысый сорокалетний человек. Когда я возмущенно спросила тебя, что ты вообще делаешь, и о чем ты думаешь, ты очень резко сказал в ответ, что женщин много. И что надо идти туда, где берут. И мне как старшей вот этих фиговых женихов досталось море. Моим младшим сестрам повезло больше – я ругалась с тобой до криков, когда ты пытался провернуть что-то такое с ними и грозила, что заберу их к себе.
Когда мы все вышли замуж, то я думала, что вот наконец-то, программа-максимум завершена, может, кто-то даже подарит тебе внука. Но мы рожали девочек, и ты даже не заботился запоминать их имена, просто говорил на них: девочки. А потом заболела мама. Мы с младшей сестрой забрали ее в Москву лечить, средние сестры прилетали из Новосибирска и Краснодара раз в два месяца. Ты за эти три года не приехал ни разу. Ты звонил и жаловался умирающей жене, что у тебя обострился простатит. Когда уже стало понятно, что мама уходит, ты приехал. И оставшиеся три недели капризничал по любому поводу. А потом наплевал на мамино желание быть похороненной в Москве и утащил ее в село. И там очень художественно изображал безутешного вдовца, нам потом многие рассказывали. Ну то есть мы знали, что это актерская игра, а люди сочувствовали.
Вот эта вещь меня до сих пор царапает. Ты же женился на маме сам, она из другого села была, ее родители и отдавать за тебя не хотели. Два года ходил ухаживать. Куда потом это сильное чувство делось? Ушло, потому что тебе не родили сына? Долго время я думала, что это так. Сейчас я понимаю, что вряд ли что-то изменилось бы. Мне кажется, в тебе просто не заложена любовь к другому человеку. Кроме мамы. Не моей, твоей. Когда умерла бабушка, ты плакал.
В те редкие моменты, когда ты навещал нас, единственное, о чем ты мог говорить помимо наших разводов, эта наша бестолковость
И вот потом мы прожили 35 лет. Под бесконечным градом упреков «брошенного» отца. Иногда мы не выдерживали и говорили, что все – забираем тебя к себе. Но этого ты не хотел. Свободная жизнь, полностью оплачиваемая дочерями, тебя вполне устраивала. Ты приезжал в селение, одетый нами с иголочки, отглаженный домработницей, на машине с шофером, которого считал своим личным слугой и жаловался родственникам на своих непутевых дочерей. Которые развелись! Посмели развестись.
Да, именно такими фразами. Посмели развестись. К твоим привычным страданиями по поводу пола детей добавился их развод. Может потому, что мы тоже не очень понимали, каким должен быть муж? У нас не было примера перед глазами.
В те редкие моменты, когда ты навещал нас, единственное, о чем ты мог говорить помимо наших разводов, эта наша бестолковость. Ни одна из нас по твоему мнению не сделала карьеры. Две диссертации, модный ресторан и собственная аптека в расчет не принимались никогда. Мы были неудачницы по рождению.
Даже в день рождения ты не находил для нас никаких приятных слов.
Когда ты вышел на финишную прямую, то мы все стояли рядом. Четыре дочки. Восемь внучек. Честно говоря, я все время ждала каких-то слов признательности под конец. Жизнь меня ничему не научила. Ты жил несчастным отцом дочерей, и ты умер таким же.
Но я все равно вспоминаю тебя часто, папа.
Мне очень грустно, что ты прожил свою жизнь так.
Загра Магомадова
