Джанат, Тамара, Маликат, Зинаида, Ванда – эти имена она каждый вечер перечисляет перед сном. Они, а не родная семья, вывели ее из кабардинского городка сначала в Москву, а потом в Канаду. Имени матери в этом списке нет.
– Меня зовут Энн.
Это имя я выбрала сама, когда переехала в Канаду.
«Аня из Зеленых Крыш» Люси Мод Монтгомери была первой книжкой о Канаде, которую я прочитала. А в доме, в котором я выросла, была такая мутно-зеленоватая крыша.
И хотя вспоминать детство мне не особенно хочется, но я увидела в этом какой-то знак. Эту книжку я нашла в Москве на книжном развале. В девяностые таких книг, напечатанных на плохой бумаге, было много. Я ее взяла с собой в Канаду, когда навсегда уезжала из России двадцать лет назад. Мои дети ее читать не хотят, говорят, скучно. А я люблю. Я – Аня из Зеленых крыш, хотя это имя совсем не похоже на то, что написано в моем свидетельстве о рождении.
Но я стараюсь забыть все, что было в моей прежней жизни.
Я – та самая женщина, которая сама полностью построила свою жизнь. Все, что в моей жизни есть, все добыто потом и кровью – даже не сомневайтесь. Я свою жизнь прорубала сама, такое вот сравнение.
Вот уже двадцать лет я живу в канадском краю лесорубов. Тут эта старинная профессия в ходу, и даже мой муж имеет к ней некоторое отношение, работает бухгалтером в лесозаготовительной компании.
И я вот тоже такой лесоруб. Только вместо тихого канадского леса мне пришлось пробираться через ядовитые джунгли, в которых изначально не было ни любви, ни поддержки, а в середине жизни со мной в этих джунглях случилось ужасное для любой женщины.
Единственный человек, которому я все о себе рассказала, была моя подруга Ванда. Даже моя семья многого не знает. Но я похоронила Ванду два года назад – проклятый ковид и его последствия. Я опять одна. Но я по жизни одиночка.
Сейчас мне уже очень много лет, и я абсолютно убеждена в том, что кавказской женщине, чтобы жить свободно – надо, во-первых, уехать от Кавказа подальше, во-вторых – идти не оглядываясь. И может быть поменять имя.
А еще – мне по жизни помогали только женщины. Мужчин, на которых я могу положиться, в моей жизни никогда не было. Даже мой муж, с которым я живу 15 лет, он скорее партнер. Мы вместе растим детей, проводим отпуска и выходные, но особенной близости нет. Ровные спокойные отношения. Я их ценю – это мой первый и единственный брак, поздний, можно сказать, но вот что есть, то есть.
А вот от женщин я видела много поддержки. Даже от тех, кто не разделял моих взглядов на мое будущее. Перед сном я быстро читаю молитву и в конце обязательно перечисляю их имена – Джанат, Тамара, Маликат, Зинаида, Ванда. Ни одной уже нет в живых, но они всегда со мной.
Имени моей мамы там нет. Она никогда не была на моей стороне.
Я уехала со своей малой родины, как только мне предоставилась такая возможность. Ну, как предоставилась, это неточное слово. Когда вы уезжаете из дома, то вас обычно провожают родные. Я вылезла из окна дождливой ночью в апреле 1988 года. И больше никогда не возвращалась в пыльный кабардинский городок, в котором, наверное, до сих пор живут остатки моей семьи. И – да, я ничего не хочу о них знать, хотя могла бы найти через соцсети.
Последние годы я часто вспоминаю свою мать – без особой любви, если честно
Но я помню тот момент, когда я впервые осознанно поняла, что ни за что там не останусь. Мальчик в школе толкнул меня, я упала, порвала колготки. Толкнула его в ответ, и началась драка. Он был сильнее, конечно.
Когда нас растащили, у меня под глазом был фингал, а у него была оторвана пуговица. В кабинете нас ждали директор, два завуча и моя классная руководительница. Знаете, кто оказался виноват в драке? Да, вы правильно догадались. «Тыжедевочка». «Тыдолжнауступить».
Дома меня ждала рассерженная мама (одна из наших соседок работала в школе медсестрой), и я опять услышала про тыжедевочку. Дома я слышала это практически с рождения – у меня два старших брата, которых растила наша провинциальная хулиганская улица. Мой отец пил, моя мама тянула семью.
Но в тот день, когда директор и завуч «сломали мою спину верблюда», я окончательно поняла, что я не готова уступать, даже если яжедевочка.
И я… начала готовиться к побегу. Это был 1983 год. Мне было 12 лет, и я поняла, что мне нужны деньги. Легче сказать, чем сделать. В Советском Союзе детей часто эксплуатировали на сельхозработах, но им никогда не давали денег. Заработок себе еще нужно было придумать. Но я нашла выход.
Я вставала в пять утра и разносила молоко, которая продавала наша соседка тетя Джанат. За это она платила мне рубль в месяц. А еще она кормила меня сыром и сливками. Наверное, именно тогда я перестала быть всегда голодной. Ей самой жилось нелегко, но у нее всегда было для меня доброе слово. Она ставила меня в пример своим хулиганистым сыновьям и часто говорила мне: «Ты, дочка, умная, всегда помни это».
Я помню, тетя Джанат. В самые тяжелые дни я повторяла эту фразу по сто раз в день. Она помогала мне жить.
Деньги я прятала в ножке своей кровати, очень изобретательно выдолбив трухлявое содержимое и соорудив фальшивое донышко из фанерки. Я делала фальшивые схроны в нашем дворе, чтобы братья искали там. Они искали, я знаю.
Рубль в месяц – было очень мало. 12 рублей в год.
Я говорила, что иду в библиотеку или гулять, а сама бежала к тете Тамаре: она жила рядом с училищем и жарила пирожки для студентов. Тетя Тамара научила меня готовить, всегда кормила вкусным обедом и отдавала мне вещи своей выросшей дочки. Я жарила пирожки в ее теплой уютной кухне и мечтала, что я тоже ее дочка.
Тетя Тамара нашла мне еще работу – подмастерьем у ее сестры Маликат, местной швеи. Это была самая добрая женщина на земле! Я до сих пор помню ее улыбку, она всегда была рада меня видеть. И бесконечно терпеливая со мной – шитье тоже талант, а у меня его не было. Но за три года я научилась шить неплохо, и позже в Москве я целый год жила на зарплату швеи в частном цеху.
После 12 лет у меня не было летних каникул. Я копила, копила, копила на свою будущую жизнь. Моя мама ничего не знала о пирожках и шитье. Когда она возвращалась с работы, я уже бывала дома, а обе сестры-работодательницы не особенно афишировали свой заработок: в СССР косо смотрели на гражданина, если он зарабатывал не в системе.
В какой-то момент мама решила, что, если человек живет в семье и зарабатывает, он должен делиться. Этим человеком была я. Мои братья не работали, как вы понимаете. Я отсчитывала маме пятьдесят копеек и радовалась, что ей известно только об одном моем заработке.
Последние годы я часто вспоминаю свою мать – без особой любви, если честно. Она была неласковая и холодная женщина, в этом плане она не делала различий между мной и братьями. Неспособность к счастью или к преодолению несчастья была ее основной чертой. Я думаю, ей надо было развестись. Я думаю, что ей надо было не иметь нас или уйти от нас, я бы поняла ее. Мы в ее жизни не занимали особого места, мы скорее были непреодолимым препятствием ее жизненного пути. Как камнепад на узкой дороге.
Она никогда не баловала нас. Я не говорю о деньгах, их в семье не было никогда, если я шла за хлебом, то всю сдачу до копейки надо было вернуть. Однажды я вернулась из школы, а вместо старых довоенных часов на гвоздике висела мухобойка. Отец пропил часы. И так было всегда – пропадали вещи, даже личные. Мои туфельки, подаренные мне тетей на мое десятилетие, мамин золотой кулон в виде листика.
Нет, денег в семье не было. Люди помнят последние годы СССР, тогда у многих были сложности с деньгами, а если один из родителей еще и пьяница? Но я считаю, что детей можно и нужно баловать. Обнимать их, например. Или испечь им сладкий пирог. Еда в нашем дома была вся вареная. Мама говорила: «Мне некогда!» – и варила курицу, закинув туда же кабачки и картошку.
Мамино воспитание было битье. Нас били всем подряд – ремнем, скалкой, полотенцами, мухобойкой, веревкой. Отцу тоже доставалось. Он был маленький и щуплый, а мама была крупной женщиной.
Мой старший брат сообщил, что нашел мне мужа. Как я поняла – продал меня за 500 рублей местному бандиту
Мне было 17 лет, когда я нашла свою маму в кухне. Она лежала на полу. Я помню, что я спокойно пошла к соседям, у которых был телефон, чтобы вызвать «Скорую», хотя понимала, что тут уже помочь нечем. В комнате спали пьяные отец и братья. Мне сказали – инфаркт. Во время похорон я расплакалась – но только потому, что понимала, что моей и без того нелегкой жизни наступил конец и дальше будет только хуже. Мамина работа и забота (можно так сказать?) о семье падет на мои плечи. И я начала тихонько готовить побег.
Я все рассчитала. Мне надо было продержаться до выпускных экзаменов и получить документы. Ровно два месяца. Но через две недели после маминой смерти мой старший брат сообщил, что нашел мне мужа. Как я поняла – продал меня за 500 рублей местному бандиту. В ту же ночь я вылезла в окно и уехала в Москву.
В Москве я стояла на Курском вокзале и думала, что мне делать. У меня были деньги, перевязанные резиночкой и спрятанные во внутреннем кармане юбки. Это были мои деньги и те, что мама прятала в подвале. Неплохая сумма – как только я вызвала скорую для своей мертвой мамы, то спустилась в подвал и все забрала. Еще мама прятала там свой золотой браслет. Он был красивый и дорогой. Тем же вечером я обвязала его веревкой, чтобы он был незаметен, и носила не снимая.
Идти в Москве мне было некуда.
Но мне опять повезло. На выходе с вокзала я встретила БабЗину, которая торговала сиренью. Я просто присела рядом на лавочке, потому что не имела понятия, в каком направлении мне нужно двигаться. Через три часа я сидела в маленькой кухне бабЗины и пила чай. Утром она отвела меня на рынок, на котором я проработаю два года, помогая продавать творог БабЗининой соседке. Пять рублей отдавала БабЗине за кушетку на кухне, по вечерам и выходным занималась по книгам химией и математикой, а затем бежала в прачечную по соседству гладить тяжелое постельное белье. Ночная смена. За это платили.
Я позвонила тете Джанат, и она помогла мне получить мой аттестат – за взятку директору и завучу. Тем самым, что рассказывали мне, что девочка должна знать свое место. Об отце и братьях я не спрашивала, но она успела рассказать мне про отбитые почки брата, пропившего 500 рублей, полученные за проданную сестру.
В сентябре 1988 года я уже была студенткой химтеха. С повышенной стипендией – БабЗина пошла со мной в деканат и объявила, что я сирота, показав свидетельство о смерти моей матери. Я тогда еще подумала, что не обманываю – братья и отец для меня абсолютно мертвы.
Девяностые, конечно, были временем малоприятным. Все эти денежные реформы. Но мы с БабЗиной как-то справлялись. Она продавала все, что могла – от домашних маринованных грибочков до вязаных носков. Я училась и работала. Лаборантом на кафедре, официанткой в столовой, ночным сторожем на складе. Вот последняя работа была кайфовая. Это был фруктово-овощной склад. Я ела бананы и яблоки, и читала свои учебники. И таскала продукты домой, где мы вдвоем с БабЗиной варили себе овощные супы и фруктовые компоты.
Мой склад был настоящим подспорьем для нас обеих. Жалко только мяса на складе не было. Такая была для меня вегетарианская эпоха. А потом два лета подряд я моталась в Турцию челноком. Вот это уже были серьезные деньги, я даже думала, не бросить ли мне любимую химию – в институтах в начале девяностых все было бедненько и перспективы не было. Но потом решила, что до конца дней челночить я просто не смогу – полный самолет женщин из Турции с больными спинами. Тяжелая это работа была.
БабЗина стала мне просто родной – моя собственная бабка не выдерживала рядом с ней никакого сравнения. БабЗина следила, чтобы я каждый вечер ела горячее, пекла для меня сладкие пирожки, и мы с ней вместе ездили на ее дачу по выходным. Она научила меня квасить капусту и вязать носки, а еще польскому языку, который был языком ее матери. Польский мне очень пригодится позднее, когда я начну общаться с Вандой. Так что, спасибо, БабЗина. Я всегда буду тебя помнить. И у моей дочки среднее имя – Зинаида.
Зарабатывала я по тем временам совсем неплохо, но у меня же была цель – уехать как можно дальше. И я шла как танк напролом. Спала по пять часов, но это же молодость, все терпит. После пятого курса я начала смотреть в сторону Греции. Грецию я выбрала потому, что мой отец наполовину грек. Мы были такой обычной кавказской семьей со множеством корней. То есть – без них абсолютно. Никаких языков никто в семье не знал и традиции не соблюдались. Но я решила, что вот я выберу себе новую родину сама.
И поехала в Грецию. Это был 1996 год и тогда уже можно было найти групповой тур в Европу. Я продала мамин браслетик и уехала на три недели. С тем, что я буду смотреть на страну не как турист, а как потенциальный гражданин. Что вам сказать? Я была разочарована. Оказалось, что это совершенно не моя страна. Мне надо было выбирать себе новую мечту и усиленно плыть в ее направлении.
Но когда я вернулась, оказалась, что моя БабЗина сломала шейку бедра. И что это теперь моя забота. Она была совсем одна, муж и сын давно умерли, близких родственников не было, и вот я, черноволосая носатая дочь Кавказа оказалась самой близкой родней маленькой светловолосой старушки белорусского происхождения. Перелом оказался серьезный, и врач сказал, что бабушка у вас не встанет. Ха, через год уже моя БабЗина рассекала с палкой по двору.
Но мои перспективы были не радужные. Я понимала, что бабулю я оставить не могу. И она это тоже знала. Мы с ней об этом не говорили, но как-то все равно было понятно. И в один день она мне сказала – давай, девонька, решать наш вопрос. Давай продавать квартиру и дачу, и те деньги, что ты заработала, тоже сюда в общий котел кидай. Купим тебе квартиру двухкомнатную. Сколько уж я проживу с тобой, я не знаю. Но сколько будет. А у тебя будет подспорье, как я умру. Сама уже решишь – здесь ты или нет.
Вот такая моя БабЗина была. Хотя соседки ей нашептывали, что, мол, с ума сошла на старости, эта девица тебя в дом казенный сдаст и будет жить припеваючи. Но она никого не слушала. И мы так и сделали – купили двушку у семьи, что ехала в Израиль. В соседнем доме – БабЗина со своего Курского никуда ехать не хотела – маленькую, но чистую и с приятным ремонтом.
И мы там зажили очень хорошо. Я работала инженером – технологом на заводе, а БабЗина вязала носки и свитера на продажу. Мы ей купили отличную вязальную машину, и по вечерам вместе придумывали фасоны. О том, что мне нужно выходить замуж, о детях, я вообще не думала. В какой-то момент я даже решила, что может ну ее, эту мечту о загранице? Мне же и тут хорошо. У нас даже мечта с БабЗиной появилась – на новую дачу накопить, мы по старой скучали.
А потом моя БабЗина умерла во сне. И это была первая смерть в моей жизни, которая меня подкосила. А в церкви на отпевании я рыдала так, что бабки – служки меня вывели оттуда.
Я уезжала с одним чемоданом, а на груди у меня был маленький крестик БабЗины
После похорон я опять начала думать об отъезде из страны. Мне было 30 лет, и я вкалывала как проклятая, но в принципе меня уже в Москве ничего не держало. Я решила, что мне надо подтянуть английский и поступить в американский или австралийский университет на магистратуру. Почему-то мне нравилась мысль об Австралии. Чем дальше от дома с зеленоватой крышей, тем лучше.
Я записалась на курсы английского языка и пошла работать учителем химии в пафосную московскую школу – там платили намного лучше, чем на заводе. А еще вязала вещи на бабзининой вязальной машине – они неплохо продавались.
Тогда же я начала искать деньги на свое обучение. Узнала новое для себя слово «грант». Два года поисков – и у меня все было готово. Меня готов был принять университет в штате Висконсин, и у меня была стипендия, чтобы получить степень магистра.
Но за два месяца до отъезда…
Прошло 23 года с той ночи, но я все еще должна собрать все силы, чтобы сказать это.
Меня изнасиловали.
Я ничего не помню, кроме того, что проснулась утром в чужой постели в крови и со страшной головной болью. Накануне вечером я в компании учительниц из моей школы пошла в бар отметить день рождения одной из них. Я выпила стакан вина. Больше я не помню ничего.
Только как меня куда-то ведут, полу обняв за талию.
И я до сих пор не знаю, кто это был, и что было подсыпано в мой напиток. Квартира, в которой я пришла в себя, была пустой. Там стояла кровать и не было никаких индивидуальных вещей. Я нашла свои вещи на полу, кофта и трусики были порваны. Там же лежала моя сумка – в ней были только ключи, денег в бумажнике не было. Помню, что я оделась и вышла оттуда и что я выла, но беззвучно. Помню, как стояла дома под горячим душем. И как лежала в кровати лицом к стене. Как оказалось – почти два месяца. Я пропустила все дедлайны по университету. Мне ничего не оставалось, как вернуться в школу на свою должность.
В первый раз я смогла об этом рассказать Ванде спустя два года после того, как все произошло. Нет, я не обращалась в милицию. Нет, на работе никто ничего не узнал – я пыталась выяснить подробности этой ночи, но коллеги сказали мне, что я как-то внезапно ушла, ни с кем не простившись.
Единственное, когда я думаю, что поступила неправильно, это когда понимаю, что человек, совершивший это со мной, скорее всего, мной не ограничился. Но тогда я считала, что мне просто не повезло. И что я сама в этом виновата. Я всю жизнь держалась в стороне от мужчин. Я никогда не ждала от них хорошего.
В каком-то смысле мне повезло – ни беременности, ни болячек. Но я прожила следующие два года как в страшном сне. Дом-работа-языковые курсы. Я учила французский, просто так, потому что мне нравилась французская музыка. И еще потому, что только во время урока у меня не стучало сердце и не дрожали ноги.
А потом я пришла к Богу.
В американскую баптистскую церковь меня привела коллега, мать-одиночка, которая тянула троих детей и больного отца. И когда она начала ходить в эту церковь, то стала как будто спокойнее и счастливее. И я решила, что в принципе ничего не теряю. Помню, как оделась во все серое в первый раз, а там была нарядная цветная толпа и все пели, а в конце еще и обнимались. Мне в целом понравилось. Хотя ни одна религия не казалось мне привлекательной, и в нашей семье никто ничего не соблюдал.
Но после смерти БабЗины я впервые почувствовала себя хорошо именно там. А потом я встретила Ванду. Маленькую седую женщину польского происхождения, гражданку Канады. Ванда не была баптисткой, она была сотрудником церкви. Совершенно незаменимой для местного пастора помощницей, ее все любили. Мы с ней говорили по-польски, ее очень радовала такая возможность. Сначала просто за чаем, потом уже как подруги.
И именно Ванда предложила мне уехать навсегда на ее родину. Это случилось после того, как я рассказала ей о том, что со мной произошло. Я сидела в ее маленьком офисе, заваленном бумагами, и впервые с той страшной ночи у меня по лицу текли слезы. Ванда наливала мне воды, подносила мне бумажные салфетки и гладила меня по голове. А через неделю предложила помощь в эмиграции в Канаду. Тебе надо начать все сначала, сказала она мне.
Я колебалась.
Но мне было почти 35 лет, и у меня в России не было ничего и никого.
Церковь и вправду помогла мне с документами. Потом я продала свою двушку и купила билет на самолет в один конец. Последний месяц я жила на съемной квартире и привыкала к мысли, что уезжаю навсегда. Единственным местом, которое мне жалко было оставлять – была могила БабЗины на Котляковском кладбище. Я привела ее в порядок и договорилась с бывшими соседками, что они будут за могилой ухаживать, и даже оставила на это какую-то сумму.
Я уезжала с одним чемоданом, а на груди у меня был маленький крестик БабЗины – я крестилась в последний месяц пребывания в России.
Здесь в Канаде я перестала плакать по ночам.
Мне казалось, что больше никогда и ничего плохого со мной не произойдет. Польское комьюнити Ванды меня встретило очень тепло, мой польский в конце концов сослужил мне хорошую службу. Я устроилась на работу, сняла квартиру. Через три года вышла замуж за бездетного вдовца, и в сорок лет родила первого сына, а потом в течение пяти лет еще дочку и сына.
У меня дети – школьники. Я думаю, что у моих одноклассников у всех уже внуки. Конечно, я не достигла никаких высот. Я работаю в школе и по вечерам в нашем тихом поселке нет никаких развлечений. Но это моя собственная жизнь, и в том, что сейчас я чувствую себя счастливой – только моя заслуга. Я росла в абсолютной нелюбви, как сорняк на дороге. Иногда я думаю – а что, если б я не вылезла из окна дома в апреле 1988 года и стала бы женой местного бандита?
Я думаю, что меня бы уже не было в живых.
В моем канадском доме крыша серая.
Дом с мутно-зеленоватой крышей я бы хотела забыть.
Загра Магомадова
DAPTAR.ORG 