На Северном Кавказе рождение ребенка принято считать безусловным счастьем, а усталость, тревогу и слезы матери – слабостью или капризами. От нее ждут, что она быстро вернется к привычной жизни и станет заботливой матерью и хорошей женой. Но за внешним благополучием нередко скрываются одиночество, страх и тяжелое эмоциональное состояние, которому многие не знают даже названия. Даптар рассказывает истории переживших послеродовую депрессию.
Хава, Ингушетия
– Когда родился мой сын, это было огромное счастье для всей семьи – первый внук, мальчик. Я тоже радовалась и гордилась собой: родила сына. Пока лежала в роддоме, была счастлива.
Но когда мы приехали домой, муж положил ребенка на кровать, развернул одеяло, и я вдруг увидела, какой он крошечный. Меня накрыла волна страха. Я стояла и думала: «Зачем я это сделала? Теперь я должна отвечать за него всю жизнь».
Первые две недели прошли в непрекращающемся ужасе. Ребенок казался некрасивым: большой нос, много волос. Потом началась младенческая желтушка, и стало еще тяжелее. Я была уверена, что не люблю этого младенца, что никогда не полюблю и всю жизнь буду вынуждена притворяться заботливой матерью.
Чтобы никто ничего не заметил, я решила играть роль идеальной матери: бесконечно стирала и гладила детские вещи. Стояла у гладильной доски и плакала, жалея себя и думая, что погубила собственную жизнь. Рассказать никому не могла – ни мужу, ни матери. Как можно не любить собственного сына?
Тогда я стала искать ответы в интернете – написала в группе молодых мам о своем состоянии и спросила, бывало ли у кого-то так же. Оказалось, я не одна. Многие отвечали: «У меня было так же. Это нормально. Это гормоны и послеродовая депрессия». Почти все советовали обратиться к психологу.
Но для меня это казалось невозможным. У нас и сам поход к психологу считается чем-то постыдным, а признаться, что мать думает, будто не любит собственного ребенка, – тем более. Что бы я сказала мужу или свекрови? Скорее всего, услышала бы, что «все рожали и справлялись». Еще и поставили бы в пример старшую невестку, у которой «ничего такого не было». Хотя откуда знать, что чувствовала другая женщина, если о таком обычно молчат?
Поддержкой для меня стали женщины из той интернет-группы. Они заменили мне психолога. Через три месяца после родов стало легче: ребенок уже не казался чужим, я почувствовала привязанность, а потом и любовь.
Сейчас у нас все хорошо. Со вторым ребенком такого тяжелого состояния уже не было – я знала, что со мной происходит, и была готова. Главное, что я вынесла из этого опыта: своей дочери я сразу скажу – это нормально, это не стыдно, и за помощью нужно обращаться сразу.
Салима, Чечня
– Первого ребенка я родила в 26 лет. Роды прошли очень тяжело: двое суток меня мучили тренировочные схватки, в роддом я приехала уже без сил. Ребенок был крупный – 4300 граммов, из-за этого у меня были сильные разрывы. Думаю, дочь тоже пострадала в родах: первые четыре месяца она почти постоянно кричала.
Кричала так сильно, что даже врачи говорили: с ребенком что-то не так, нужно показать неонатологу. Ей назначили капельницы. Для меня это было страшно – видеть новорожденного ребенка под системой и понимать, что ничем не можешь помочь.
В день выписки за мной приехали муж и свекровь. Я никогда не забуду, с каким почти собственническим видом она взяла мою девочку на руки. Тогда я впервые подумала, как несправедливо, что ребенка, которого я вынашивала и рожала в таких муках, как будто считают принадлежащим не мне. Я часто думала: если мы с мужем разведемся, дочь, скорее всего, останется в его семье.
У меня не было опыта ухода за новорожденными, ребенок много плакал, а свекровь всем своим поведением показывала, что знает лучше, как быть матерью. Иногда она забирала дочь на ночь, хотя я кормила грудью. Могла вмешиваться и в кормление: стоило мне выйти на минуту, как по возвращении я слышала, что «пришлось покормить».
Из-за тяжелых родов я первое время не могла сидеть, а свекровь рассказывала, что сама родила ребенка весом больше пяти килограммов без единого разрыва. Тогда я не понимала, что это обесценивание, но чувствовала себя плохой матерью.
Она постоянно критиковала и грудное вскармливание: говорила, что ее дети наедались за пятнадцать минут, а мое молоко «непитательное». Это ощущение, что у меня отбирают материнство, сильно ударило по моей психике.
Я почти не спала, не успевала отдыхать из-за домашних дел, боялась плача ребенка. Это был очень тяжелый период. У меня началась тяжелейшая депрессия. Я не хотела жить.
Потом мужа уволили, а мне пришлось выйти на работу, когда дочери было всего два месяца. Я работала с утра до ночи. В обед муж привозил меня домой покормить ребенка, но свекровь могла дать дочери смесь перед моим приходом, и она не брала грудь. Я была измотана, подрабатывала написанием дипломов, чтобы помочь семье. Но ни поддержки, ни сочувствия не получила – ни от мужа, ни от его матери.
С последующими детьми я уже иначе выстраивала отношения с родственниками и лучше защищала свои границы. Но опыт первых родов до сих пор вспоминается как один из самых тяжелых.
Даже сейчас мне жалко ту себя – молодую, уверенную, что виновата во всем и что она «недомать». Сейчас я бы сказала себе: дело было не в тебе.
Мне пришлось переживать этот период самой, просто дожидаясь, когда станет легче
Саида, Дагестан
– Не могу сказать, что у меня точно была послеродовая депрессия, но и уверенно сказать, что ее не было, тоже не могу. После родов у меня было тяжелое подавленное состояние. Роды прошли сложно, мне сделали эпизиотомию, и потом я долго восстанавливалась.
На фоне боли, усталости и общего истощения я много плакала, ловила приступы паники, боялась оставаться одна с ребенком, срывалась на близких. Начала заедать стресс сладким – и, если честно, эта привычка осталась со мной до сих пор.
Иногда мне казалось, что я просто не справляюсь ни физически, ни морально. Если бы это состояние продолжалось дольше, думаю, я бы обратилась к психологу.
Но мне стало легче благодаря поддержке мужа и родных. Рядом были люди, которые помогали, не оставляли одну и давали почувствовать, что я не обязана справляться со всем сама.
Ключевую роль для меня сыграла вера. Без нее, мне кажется, я бы просто сошла с ума. Именно вера помогала пережить тревогу, боль и внутреннюю растерянность.
К обращению к специалисту я отношусь нормально. Но, на мой взгляд, важно попасть именно к компетентному человеку, потому что сейчас слишком много тех, кто называет себя психологами после коротких курсов и без реальных знаний.
Амина, Дагестан
– К появлению сына я привыкала примерно два месяца. В роддоме почти не брала его на руки – боялась. Он казался таким маленьким, хрупким, что мне было страшно сделать что-то не так, навредить ему или случайно причинить боль.
С рождением ребенка жизнь резко изменилась. Хотя мы с мужем хотели этого малыша и ждали его, морально я оказалась совсем не готова к тому, как сильно поменяется все вокруг. Я чувствовала растерянность и не справлялась с собой.
Поэтому я обратилась к психологу, хотя продолжала кормить сына грудью и понимала, что многие меня не поймут. В Дагестане к этому часто относятся как к чему-то постыдному: если идешь за помощью, значит сама не умеешь совладать с собой.
Но реальной помощи я тогда не получила. Мне просто сказали подождать, что со временем все пройдет. Никакой терапии, никакой реальной поддержки не было. В итоге мне пришлось переживать этот период самой, просто дожидаясь, когда станет легче.
Родственники активно вовлечены в жизнь женщины и могут осуждать или контролировать ее решения, включая обращение за помощью
Комментарий эксперта
Послеродовая депрессия возникает из-за сочетания физиологических и психологических факторов, объясняет психотерапевт Эдуард Бесаев: «Это гормональные изменения после родов, к которым добавляются недосып, физическое истощение, боль и восстановление после беременности. Важную роль играет и резкая смена образа жизни. После рождения ребенка женщина оказывается в полной зависимости от его потребностей, особенно в первый год, и часто не успевает восстановиться – ни физически, ни эмоционально».
Сильное влияние оказывает и давление ожиданий. Женщина должна быть хорошей матерью – эта установка может вступать в конфликт с реальностью усталости, раздражения и бессилия. В результате возникает чувство вины, которое усиливает депрессивное состояние, продолжает эксперт: «Имеют значение и отношения в семье. Ожидания женщины от партнера часто не совпадают с реальностью: уход за ребенком по-прежнему воспринимается как женская обязанность. На Северном Кавказе, где сильны традиционные роли, это может усиливать чувство перегруженности и одиночества».
С послеродовой депрессией сталкивается значительное количество женщин, но за помощью обращаются не все. На Северном Кавказе это происходит реже – не только из-за доступности специалистов, но и из-за социальных норм, сетует Бесаев.
Женщина часто зависит от мнения семьи, а обращение к психологу или психиатру может восприниматься как стыдное. В тесных семейных структурах нередко нет приватности: родственники активно вовлечены в жизнь женщины и могут осуждать или контролировать ее решения, включая обращение за помощью.
«Если женщина говорит, что ей нужен психолог или психиатр, это часто воспринимается как признак «психического расстройства», которого нужно стыдиться», – отмечает доктор.
При этом тяжелые формы послеродовой депрессии требуют профессиональной помощи, иногда – медикаментозной. Без поддержки состояние женщины может влиять не только на нее саму, но и на развитие ребенка, особенно в первый год жизни.
В то же время, по словам специалиста, ситуация постепенно меняется: психотерапия становится более доступной и менее стигматизированной, и все больше женщин начинают обращаться за помощью.
Наиля Келдеева
DAPTAR.ORG 